Имя Ольшевского выбито и на одной из современных плит Военно-исторического мемориального комплекса в Бендерах, открытого в 2008 году на месте бывшего русского военного кладбища. Здесь Ольшевский и похоронен.

Происходил он из дворян Каменец-Подольской губернии. По окончании курса в Дворянском полку (впоследствии – Константиновское артиллерийское училище) в 1817 году в чине прапорщика был назначен в 48-й егерский полк, в котором прослужил 11 лет. В 1828-м переведён с чином штабс-капитана в лейб-гвардии Волынский полк и затем состоял сначала адъютантом при начальнике 19-й пехотной дивизии, а потом старшим адъютантом при начальнике 14-й пехотной дивизии.

В этой должности Марцеллину Ольшевскому пришлось, как отмечалось в «Военном ежегоднике», «принять горячее участие в покорении Кавказа». За ряд отличий он получил несколько наград. В 1835 году произведён в полковники с назначением для особых поручений при генерал-лейтенанте Вельяминове, а через три года стал генерал-майором.

12 апреля 1839 года Ольшевский назначен начальником 2-го отделения Черноморской береговой линии, а через год – начальником левого фланга Кавказской линии. Затем в течение двух лет командовал 2-й бригадой 20-й пехотной дивизии и в это время получил орден св. Станислава I степени и св. Георгия IV степени. 9 октября 1843 года назначен гражданским губернатором Кавказа. Через три года Марцеллин Матвеевич уволился.

30 января 1848 года произошло знаковое для приднестровцев событие: Ольшевский назначен комендантом в Бендеры. В этой должности генерал оставался до самой смерти. Причём 7 апреля 1855 года был произведён в генерал-лейтенанты. Скончался в Бендерах 4 декабря 1866 года.

Получается, Марцеллин Матвеевич оставался комендантом крепости восемнадцать лет – дольше, чем кто-либо до него и после. И всё это время был деятельным участником крепостного и городского строительства.

«Ещё на Кавказе, будучи гражданским губернатором, Ольшевский стал заниматься благоустройством присоединённых к России территорий, – рассказывает главный специалист научного отдела Бендерской крепости Александр Булгаков. – Им, к примеру, была организована одна из первых сберкасс на территории Кавказского региона».

Скромный, трудолюбивый, спокойный, честный – таким генерал охарактеризован в репортаже из цикла «Вехи истории» на Бендерском телевидении.

По словам Александра Булгакова, Ольшевский очень много сделал для развития крепости. В частности, при его участии проходили реконструкция и возведение новых объектов на её территории. В 1860 году, будучи комендантом крепости и являясь католиком по вероисповеданию, Ольшевский основал католический храм святых апостолов Петра и Павла. К концу 1870-х годов здание передали православной церкви.

В период Великой Отечественной храм сильно пострадал и находился в аварийном состоянии. В 1951 году его передали под нужды спортивной школы и провели реконструкцию. В последующие годы здесь размещались также школа строителей, клуб, общежитие школы-интерната и лицей лёгкой промышленности.

9 июня 1997 года в результате ходатайства епископа Дубоссарского Юстиниана (Овчинникова) и многочисленных обращений прихожан здание вернули православной церкви.

За прошедшие годы были произведены реконструкция и благоустройство. Оборудованы кухня, трапезная, полностью изменены фасад и парадная лестница, построены швейный цех, церковная лавка, библиотека, звонница с добавлением двух больших колоколов, разбит цветник, обновлена кровля.

В 2002 году при храме открыли Епархиальное духовное училище, воскресную школу и библиотеку. В то же время сформировалась община из 12 послушниц, а в 2006-м здесь открылся женский Петропавловский монастырь.

Марцеллин Ольшевский активно развивал инфраструктуру крепости, занимался церковным строительством, продвигал различные городские проекты. Его имя по праву написано на скрижалях приднестровской истории, воплощая историю целой страны, отражая ключевые военные кампании своего времени и те гражданские преобразования, что совершались на просторах Российской Империи – от Кавказа до берегов Днестра.

Николай Феч

В издании систематизированы результаты полевых обследований некрополей на территории Приднестровья, приведены описания наиболее характерных образцов надгробной пластики, анализируется стилистика и символика памятников.
Особое внимание уделено эпиграфике как источнику по истории населения, религиозных традиций и художественной культуры края.

Книга адресована историкам, музейным работникам, искусствоведам, а также всем, кто интересуется культурным наследием Приднестровья.

Мы уже касались этой интереснейшей темы. Она-то и навела на мысль о запуске проекта «Народ как река», в самом названии которого акцентирована роль нашей главной водной артерии – географического магнита. Поэтому адресуем читателя к более ранней публикации «Готы в Приднестровье» (от 1.08.2024 г.), а сами, оставляя за бортом широкий исторический контекст, на сей раз сосредоточимся на феномене полиэтничного объединения, вновь и вновь возникавшего на берегах Днестра. Regnum Эрманариха послужит в этом, растянувшемся на века, а то и на тысячелетия, путешествии условной отправной точкой.

Почему именно готы? Дело вовсе не в аналоге норманской теории, согласно которой древние германцы сыграли стержневую роль в формировании Древнерусского государства. Нет, просто держава Эрманариха, согласно ряду современных исследователей, определяется как наиболее раннее и притом наиболее крупное потестарное (раннеклассовое) образование.

Важно отметить: объединение готов не было кочевым, а базировалось на комплексном земледельческо-скотоводческом хозяйственном укладе. Что касается его полиэтничной структуры, таковая не вызывает сомнений. К примеру, австрийский учёный Рейнхард Венскус выдвинул идею принципиальной полиэтничности готов в Северном Причерноморье, позднее развитую X. Вольфрамом. Она хорошо согласуется с результатами независимых исследований российских и украинских археологов.

А вот что пишет Ирина Зиньковская в монографии «Готланд Эрманариха: остроготы в Восточной Европе»: «Ираноязычные кочевники, сарматы и аланы, а также осевшие на землю поздние скифы были основным населением степной зоны Восточной Европы до переселения туда готов. Поэтому логично было бы считать их тем этническим субстратом, на который наложился пришлый, восточногерманский этнос, давший начало Черняховской культуре».

Указанную культуру считают субстратом, из которого выделились восточнославянские племена (такой точки зрения придерживался академик Борис Рыбаков). Сама держава Эрманариха как бы предвосхитила Киевскую Русь, также возникшую на главных торговых (речных) путях Восточной Европы, связавших север и юг.

Как мы помним, королевство Эрманариха просуществовало недолго, пав под ударами гуннов. Однако после его распада готы не исчезают полностью из Северного Причерноморья, часть племён остаётся здесь, постепенно ассимилируясь, сливаясь с местным компонентом. Но и в куда более поздние эпохи проникает легендарное эхо державы Эрманариха. Журналист, историк Александр Корецкий в одной из публикаций приводит средневековую карту Фра Мауро (1459 г.), где в нижнем течении Днестра обозначена страна Готия.

Не будем преувеличивать значение данного свидетельства. Таким виделся мир венецианским торговцам и путешественникам. Для сравнения: и на более поздней карте мира образца 1550 г. просвещённого французского картографа Пьера Деселье на северо-востоке Московии помещена миниатюра русского охотника с пёсьей головой. Кроме того, здесь, возможно, наблюдается некая рефлексия. Достаточно сказать, что те же византийские авторы питали склонность именовать готов «скифами», что отражало, прежде всего, устойчивую античную литературную традицию – обозначать так все народы Скифии, но никак не этнические реалии кануна Великого переселения народов. Можно предположить, что здесь мы имеем дело с определённой инерцией.

И всё-таки дыма без огня не бывает. Скажем, про скифов мы знаем, что их наиболее поздние памятники в Поднестровье датируют концом II века до н.э. Тогда как археолог Борис Магомедов допускает, что в германские общины готов спорадически могли входить представители других этносов: поздние скифы, сарматы, фракийцы. Ирина Зиньковсая также пишет о скифском компоненте державы Эрманариха. А ещё отмечает, что «по данным археологии видно: далеко не всё население, входившее в Черняховскую общность, окончательно покинуло прежние места обитания».

Здесь мы подходим к исключительно важной теме. Дело в том, что в отечественной исторической науке возникло мнение о том, что население Приднестровья вплоть до вхождения в состав России радикально менялось, практически до неузнаваемости. Как пример такого направления мысли: «За многие века нашей истории на берегах Днестра жили, смешивались и уходили в небытие(!) многие народы и народности… С конца XVIII века, с присоединением территории к Российской империи здесь сложились уникальные условия, когда на небольшом участке сосуществовали представители разных культур и верований. Естественно всё это смешивалось, переплеталось – происходило формирование приднестровского народа».

Однако представляется вполне очевидным, что носители «разных культур и верований» сосуществовали на берегах Днестра и значительно ранее восемнадцатого столетия, свидетельство тому – regnum Эрманариха. При этом народы и народности отнюдь не уходили в небытие. Корректнее, на наш взгляд, было бы говорить об ассимиляции, этногенезе, как показывает пример скифов, сарматов, готов, печенегов, половцев, неизменно вливавшихся в позднейшие формирования. Так, по словам историка Георгия Вернадского, в улусе Ногая соединились половцы, болгары, аланы, бродники, жившие в районах нижнего Днестра и нижнего Дуная.

А вот что, применительно к Средневековью и Новому времени, отмечает доктор исторических наук, заведующий НИЛ «Археология» Виталий Синика: «Остатки венгерского, печенежского, половецкого населения Поднестровья в дальнейшем влились в массу людей, которая пришла с востока. Со временем они становятся мусульманами. Под именем «ногайцев» это население много позднее встречало Российскую империю».

Итак, речь, повторим, идёт скорее о пунктирно обозначенной многовековой преемственности, нежели о череде бесследных исчезновений.

Полиэтничное население королевства Эрманариха оставило по себе Черняховскую культуру, субстрат для будущих восточнославянских народностей. Другое дело, что сама эта культура стала возможной благодаря, пусть и кратковременной, политической стабильности, установившейся вертикали власти готских вождей. Дальнейшая консолидация была прервана вторжением гуннов.

Но так не раз происходило в истории Приднестровья: ростки оседлой цивилизации сталкивались с волнами кочевых захватчиков, уничтожались ими, хоть далеко и не в полном виде. Важно, что архетип, прообраз многонационального, поликультурного социума вновь и вновь давал о себе знать. Конгломерат культур возрождался, как феникс, пока не оформился в существующий ныне приднестровский народ.

«Народ как река» – спецпроект газеты «Приднестровье» .  

То, что, по нашим меркам, практически стало обыденностью, на самом деле в той же Венгрии сочли бы сенсацией. Дело в том, что ещё относительно недавно следы угорских племён в степях Северного Причерноморья достаточно сложно было локализовать. Вот, к примеру, что пишет о венграх крупный советский и российский специалист по средневековым кочевникам Светлана Плетнева:

«Хазарское правительство, обеспокоенное соседством такого постоянно готового к грабежу и нашествию объединения, натравило на венгров печенегов, которые изгнали их с речки Хингилус на запад – в местность, названную Ателькузой. Через эту землю протекало пять крупных рек, перечисленных Константином Багрянородным: Серет, Врут, Трулл, Куву и Варух. В настоящее время у учёных нет сомнений в том, что это современные Серет, Прут, Днестр, Буг и Днепр, а значит и локализацию Ателькузы мы можем считать доказанной. Однако на территории Ателькузы археологи не обнаружили ни одного памятника, который можно было бы связать с венграми. Очевидно, и здесь венгры находились в постоянном движении, в постоянном кочевании».

Но кочевание всё же, как оказалось, было не настолько стремительным, чтобы венгры не успевали хоронить усопших воинов. Как отмечает доктор исторических наук, заведующий НИЛ «Археология» ПГУ Виталий Синика, накопленный опыт позволил более чётко идентифицировать погребальный обряд древних венгров, который больше не смешивают с аварским или печенежским. Как результат: количество найденных в нашем регионе погребений постоянно увеличивается. В раскопках предельно заинтересованы венгерские специалисты. Один из них, с говорящим именем Аттила Тюрк (свидетельствующем об интересе современников к кочевому прошлому), совместно с коллегами из ПГУ в прошлом году опубликовал статью «Старые и новые венгерские погребения на Левобережье Днестра». В ней анализируются материалы, полученные при исследовании пяти венгерских погребений.

Среди найденных в Приднестровье объектов древней венгерской истории: захоронение у с. Бутор, впущенное в курган раннего бронзового века и содержавшее плечевую кость лошади, фрагменты золотой фольги, раскопанное ещё в 1978 году, но тогда не определённое как венгерское; два погребения в курганах раннего бронзового века у Слободзеи (1992 год); захоронение, открытое в 2022 году в курганной группе «Север» у с. Глиного, впущенное в скифскую насыпь (в могиле найдены кресальный кремень, железные наконечник стрелы, шило и нож, а также золотая фольга и плечевая кость лошади); захоронение на могильнике «Кулак» у с. Коротного в кургане раннего бронзового века, содержавшее плечевую кость мелкого рогатого скота и железный наконечник стрелы. Названные памятники, схожие в плане погребального обряда и инвентаря, были датированы с помощью радиоуглеродного метода, указывающего на вторую половину IX – первую половину X в. Следовательно, погребения сделаны венграми непосредственно в период обретения новой родины или незадолго до этого. По сути, мы получили сенсационное доказательство миграционных процессов, происходивших на территории края свыше тысячи лет назад, нашли недостающее звено… По мнению Плетневой, «именно в Ателькузе был сделан первый шаг от военно-демократической формы правления к единоначалию – венгры выбрали «по обычаю хазар» и под их давлением первого князя – Арпада». Вскоре после этого угры, теснимые печенегами, направили свою экспансию далее на запад – в Паннонию. «До этого они попытались захватить лесостепные области севернее Ателькузы и для этой цели подошли к самому Киеву, о чём и сообщил под 898 год русский летописец: «Идоша оугре мимо Киев горою… и пришедше к Днепру сташа вежами беша бо ходаще тако и половци…». Из этой фразы явствует, что шли венгры со всеми своими кибитками (вежами), семьями, т. е. это была характерная форма нашествия».

Подобно тому, как случалось и в другие эпохи, Приднестровье, видимо, служило для венгров не только трансграничным коридором, но и плавильным котлом, где они смешивались с другими объединениями. В монографии «Кочевники Средневековья» находим упоминание о слиянии в Ателькузе угроязычных орд с болгарскими этническими группировками:

«Это тем более вероятно, что в болгарском населении каганата, оставшемся от Великой Болгарии, было большое количество угорских племён. К ним могли принадлежать все известные в источниках племена с окончанием имён на «гуры», в том числе и давно трактуемые учёными как болгарские оногуры и кутригуры. Это были те самые «угры белые», которые участвовали в войнах с Ираклием (VII в.) и которых хорошо знает и отличает от следующей угорской волны русский летописец. Новых угров летописец именовал «чёрными». Именно они, потеряв свои кочевья в приуральских степях в IX-X вв., начали проникать в восточноевропейские степи».

Принято считать, что в первые годы X в. венгров из Ателькузы изгнали печенеги. «Венгры, обратившись в бегство и ища новой земли для поселения, пришли и выгнали жителей из Великой Моравии и поселились в их земле, где и живут поныне», – сообщает Константин Багрянородный.

На приобретённых территориях в Подунавье угры сливались со славянами и волохами. Что вполне могло происходить и в Приднестровье, откуда угроязычные племена, скорее всего, не могли уйти в полном составе, смешавшись со славянами (тиверцами и уличами) и другими народами: печенегами, половцами…

«Народ как река» – спецпроект газеты «Приднестровье» .  

Уже в первые десятилетия ХХ века тема «скифов» вышла на политическую и литературную арену. Одноимённый сборник выпускала в Петрограде в 1917-1918 годах группа поэтов, писателей, философов, разделявших идеологию «скифства», революционной борьбы с мещанским, буржуазным Западом. Отсюда и пламенные строки Блока. Достаточно сказать, что к «скифам» имел прямое отношение цвет русской, советской интеллигенции: Иванов-Разумник, Андрей Белый, Сергей Мстиславский, Алексей Ремизов, Евгений Замятин, Ольга Форш, Алексей Чапыгин, Николай Клюев, Сергей Есенин, Лев Шестов…

Так что же притягивало к одному из многочисленных кочевых народов? Ответ в менее известном стихотворении Валерия Брюсова: «Пред нами Дарий отступил, и Кир// Был скифской на пути смирён царицей».

В литературе (не только художественной!) скифы – синоним воинственности, мужества и вместе с тем тактической гибкости, манёвренности. Взгляд этот, безусловно, утрирован. Ибо со слов Геродота нам известно о тех же скифах-пахарях, проживавших, как полагают, на берегах Дона и Днестра. Академик Борис Рыбаков и вовсе считал скифов-пахарей предками восточных славян. Если же мы вспомним, что славянские племена уличей и тиверцев проживали в наших краях, нетрудно будет протянуть связующую нить сквозь тысячелетие… Но это явный соблазн! Однако поспешим успокоить вдумчивых коллег-историков: речи о «предках» не идёт!

Но не будем считать скифов и чужаками, которые только «проносились на конях, неся с собой горе и смерть». Много веков назад эти люди кочевали и, видимо, постоянно (по крайней мере, отдельные группы) жили здесь, на нашей земле, по слову поэта, «вкруг моря Чёрного, в пустых степях».

Из первого тома «Истории Приднестровья» (2023 г.) узнаём, что скифы в степях Северного Причерноморья сменили киммерийцев (наиболее ранние скифские памятники в Поднестровье датируют концом VII века до н.э.). Античные авторы оставили яркие свидетельства о непобедимых скифских воинах. В частности, о неудачном походе против них персидского царя Дария в VI веке. Не были побеждены скифы и в четвёртом столетии Зопирионом, стратегом Александра Македонского (его войско разбили в междуречье Дуная и Днестра).

На протяжении, ориентировочно, пятисот лет Приднестровье оставалось «скифской землёй», примерно так же, как в ХVII оно именовалось «землёй мятежных казаков». Всего в регионе исследовано около шестисот скифских памятников. В течение многих лет изучением скифских погребений, целого курганного могильника у с. Глиного, занимаются приднестровские археологи. Сам некрополь называют «знаменитым» в масштабах Европы, «уникальным памятником истории с великолепными подземными сооружениями и потрясающими артефактами». Находки, сделанные специалистами, украшают экспозицию музея археологии Приднестровского госуниверситета. Отдельного внимания заслуживает реконструкция облика скифского воина (III век до н.э.), выполненная по методу антрополога М. Герасимова.

Наряду со скифским оружием (луками, стрелами, акинаками) и конским снаряжением, подчёркнутый интерес вызывают зооморфные образы в искусстве кочевников, так называемый «звериный стиль». Чаще всего находят изображения оленей, баранов, лошадей, волков, барсов, хищных птиц, фантастических животных вроде грифонов. Изделиям свойственны высокие художественные достоинства. Впрочем, наиболее выдающиеся из них, как полагают, могли быть изготовлены на заказ древними греками. Таков знаменитый гребень из кургана Солоха (Левобережье Днепра), датированный началом IV века до н. э., хранящийся в Эрмитаже.

Разговор будет неполным, если не упомянуть о пресловутом скифском золоте, породившем столько легенд и, увы, кладоискателей. Напомним, что для профессионалов важен не драгметалл, а достоверная информация о материальной культуре, быте, хозяйстве, военном деле и идеологических представлениях. «Aurum nostrum non est aurum vulgi!» (наше золото – не золото толпы) – могли бы сказать археологи.

Тем не менее скифы оставили немало богатейших погребений, в том числе и на нашей земле. Так, у Дубоссар, читаем в «Истории Приднестровья», была найдена массивная золотая гривна, окончания которой оформлены в виде головок львов, скреплённых планкой с изображениями уточек. У с. Никольского исследовано 16 скифских погребений. Наибольшую известность получило погребение 2 кургана, в котором обнаружено захоронение женщины. Её головной убор и одежда расшиты сотнями золотых бляшек.

Повторим, золото – ничто! Куда важнее исторические факты, ради них и проводят раскопки. Так, исследование скифского могильника у с. Глиного позволило существенно пересмотреть датировку. Оказалось, культура этого легендарного народа не только не угасает в Приднестровье в III веке до нашей эры, но и продолжает развиваться, по крайней мере, до конца следующего столетия.

В сотый раз убеждаемся: ничто бесследно не исчезает! Важно уметь найти и зафиксировать. Подобно другим народам, скифы внесли свою лепту в богатейшую историю края, против собственной воли повлияв и на формирование определённого скифского архетипа в мировоззренческом, пускай – в литературном плане.

«Народ как река» – спецпроект газеты «Приднестровье» .  

Итак, в конце XII–начале XIII веков процент древнерусского населения в Приднестровье должен был заметно вырасти за счёт притока галицких выгонцев. По-видимому, определяющее значение для них имела независимость от галицко-волынских князей. Это были вольные люди, отдалённые предшественники казачества.

Следует сразу оговориться, что о процессах, происходивших в тот период, потомки имеют весьма смутное представление. К ним, безусловно, не стоит подходить с опредёленной политической меркой. Выгонцы принимали участие в княжеских усобицах, были тесно связаны с половцами, грабили купеческие караваны. Но вместе с тем охраняли от набегов речные переправы, южные границы Галицко-Волынской Руси. Вопрос об их отношениях с русскими княжествами непрост. В конечном счёте выгонцы ответили на него, приняв участие в битве на Калке. Спустившись по Днестру, тысячи галицких выгонцев на ладьях вошли в море, затем поднялись по Днепру, соединились с русско-половецким войском. Но, увы, были разгромлены.

Как жители степного пограничья проявляли себя берладники и бродники, жившие где-то на сопредельных землях. Они тоже были свободными людьми. Главный специалист научного отдела Бендерской крепости Александр Булгаков отмечает: «Берладники и бродники – очень интересная и таинственная страница нашей истории».

Берладники, по одной из версий, связаны с городом Берлад, а также с именем князя Ивана Ростиславича Берладника из рода Рюриковичей, некоторое время княжившего там. Карамзин пишет, что Берлад, находившийся между Прутом и Серетом, был многолюдным и крепким городом, гнездом своевольных бродяг, людей разного племени и закона. Население Берладского княжества слагалось, похоже, из славян, печенегов, волохов, половцев. Причём роль славян всё же была определяющей. Сам Иван Берладник – личность одиозная. Он был скитальцем, изгнанником, наёмником, участвовал в междоусобных войнах, переходил то на одну, то на другую сторону. Биография его, полная перипетий, сама по себе заслуживает экранизации.

С берладниками часто ассоциируют бродников. Но всё-таки это немного другая категория. Этноним может быть связан со словами «бродить», «брод». Эти люди вели полукочевой образ жизни. Зона их проживания достаточно обширна: от нижнего течения Прута и Днестра до Днепра, Дона и побережья Азовского моря. Поселения достаточно трудно локализовать. Возможно, под общим термином скрываются самые разные в этническом и территориальном отношении объединения. Одни историки в них видели людей, охранявших броды, принадлежавших к русскому племени и исповедовавших христианство. Другие – особый народ, значительно ближе к аланам и другим кочевникам. Третьи – разноплемённые мобильные сообщества. Доктор исторических наук Светлана Плетнева относит бродников к одному из степных наименований. «Бродники – это отряды вольных русских степных поселенцев, аналогичных казачеству, возникшему в степях на 500 лет позднее. Название «бродники» происходит от слова «бродить», близкого по смыслу тюркскому корню «каз» (кочевать), от которого образовалось слово «казаки».

Историческая роль бродников противоречива. Известно, что вместе со своим воеводой Плоскиней они, в отличие, например, от галицких выгонцев, сражались при Калке на стороне монголов. Но в других случаях все три описанные группы могли принимать участие в совместных военных походах. Хозяйство бродников носило смешанный характер, однако рыболовство играло в нём немаловажную роль.

С известной долей осторожности назовём бродников собирательным, образным наименованием, отражающим характер жизни в контактной зоне. Таков феномен «протоприднестровцев», вобравших остатки славянского населения южнорусских степей, смешавшихся с кочевниками, позднее ассимилированных с монголами. Хотя какие-то этнические сообщества вполне могли сохраняться. Примерно как это было с печенегами или торками после нашествия куманов-половцев. Поселения берладников и бродников прослежены археологами вплоть до XIV века.

«Народ как река» – спецпроект газеты «Приднестровье» .  

Положение Приднестровья веками определялось пограничным статусом, особенностями равнинного ландшафта (отсутствием естественных укреплений). Вновь и вновь небольшие поселения по берегам реки варварски уничтожались в ходе набегов крымских татар, ногайцев, в период турецких военных кампаний. Население разбегалось, истреблялось либо угонялось в рабство. Последний ногайский набег, в результате которого была сожжена Сугаклея (Суклея), зафиксирован в 1787 году. Северной части Приднестровья, выше Ягорлыка, повезло несколько больше. Но воинственные степные орды проникали и туда – Рашков последний раз подвергся разорению в 1769-м. Отсюда и закрепившееся за регионом название – «Дикое поле». И как, скажем, совместить тот факт, что степняки с луками, копьями и арканами господствовали в наших краях в то самое время, когда, например, в Санкт-Петербурге вовсю действовала Академия Наук. Как не назвать это фактором «локального времени». Но, к слову, нечто подобное мы наблюдаем и на Диком западе.                

 Аполлон Скальковский в первой половине XIX века еще отмечал следы ногайцев в Приднестровье. Он пишет, что Парканы «лежат на пепелище Едисанского кочевья». Едисанская или Очаковская орда являлась ответвлением Малой Ногайской Орды, занимавшей с 1728 года степи в низовьях Днепра, Южного Буга и Днестра, от побережья Черного моря и на север до реки Кодымы. Центром Орды был Очаков, который вместе с окружающей местностью подчинялся непосредственно Османской империи. Остальная историческая область Едисан находилась в вассальной зависимости от Крымского ханства.

Возникновение ногайских объединений так или иначе связано с процессами, происходившими в золотоордынский период. Не будем входить в подробности этого процесса. Отметим только, что при упоминании о ногайцах на память невольно приходит Ногай – один из потомков Чингисхана, военачальник Батыя и Берке, имевший в своем распоряжении собственную армию и возглавлявший в конце XIII века фактически независимое политическое образование в западной части монгольских владений, так называемый «улус Ногая». Эти земли ранее занимали половцы (куманы, кипчаки). Правителей Золотой Орды так и называли «ханами кипчаков». Специалист по кочевникам Светлана Плетнева полагает, что что Ногайская Орда, послужившая базисом для консолидации ногайского этноса, и состояла в основном из потомков половецкого (кыпчакского) населения, включённого в середине XIII в. в состав Золотой Орды.       

Историк Георгий Вернадский пишет, что Ногаю удалось построить процветающую империю, активно занимавшуюся дипломатией, вмешивавшуюся в политику русских княжеств, государств Центральной Европы, Балкан и Ближнего Востока. Вернадский приводит любопытные сведения, напрямую касающиеся нашего региона. Он разъясняет, что этническую основу государства Ногая составлял «ногайский», или мангкытский народ, которому подчинялось разнородное множество других народов: половцев, болгар, аланов. Последние мигрировали из Крыма и района нижнего Дона в Молдавию в начале правления Ногая. «Далее, в его владениях было много русских, среди них бродники в районах нижнего Днестра и нижнего Дуная». Упоминаются также валахи, жившие «в тесном контакте как с аланами, так и с русскими. Румыны (валахи) приняли кириллический алфавит, и их цивилизация в то время находилась под значительным славянским влиянием».

Покорив и связав, таким образом, различные народы, ногайцы создали условия для интенсивного культурного обмена. Согласно византийскому историку Георгию Пахимересу, все народы, подчиненные Ногаем, постепенно перешли под монгольское влияние, надевая татарские одежды и изучая татарский язык. 

Интересно, что как бы сам собой в нашем регионе то и дело возрождается архетип многонационального политического образования. Социологически империя Ногая напоминала западноскифское и сарматское государства. Простираясь от Днепра на запад к территории нижнего Дуная, она занимала примерно ту же территорию, что и Готское королевство в IV веке.        

В последние десятилетия ХV века Буго-Днестровское междуречье вошло в систему Османской империи и было передано Крымскому ханству, вассальному от султана. Здесь продолжали кочевать ногайцы, вошедшие позднее в состав Эдиссанской орды. Южная часть Пруто-Днестровского междуречья попадала в сферу влияния Буджакской орды с центром в Каушанах. Но строгого разделения по Днестру не существовало. Ногайцы обеих орд участвовали в разорительных набегах, привлекались к военным кампаниям. Местные жители в обиходе всех называли «татарами». Так, Дмитрий Кантемир в «Описании Молдавии» (1727 г.) пишет: «Для крестьян особенно большим несчастьем является то, что они живут по соседству с татарами, которые не только тайно воруют все что могут, но даже иногда под видом похода в Польшу – а в этом случае они не могут миновать Молдавию, – открыто совершают величайший грабеж, уводя в плен всех жителей деревень, которых потом продают в Константинополь». 

Постепенно, с приближением могучего защитника в лице Российской Империи, ситуация начала меняться. Возникают условия для изоляции ногайцев от Порты, перехода их под протекторат России. Уже в 1770 году было решено выслать буджакских ногайцев в Крым и на Кубань. Однако условия заключенного мира не позволили тогда осуществить эти планы. С подписанием Ясского мирного договора 1791 года в истории края начинается новая эпоха. Ногайцы были окончательно переселены из наших мест в 1807 году.

Одновременно происходила миграция на запад. Скальковский пишет о Бессарабии, что «еще в начале ХIХ столетия местность, занятая теперь большею частью колоний болгарских, а тогда Буджакскою ордою, заключала в себе остатки орды Едисанской, перекочевавшей из нынешних Забугских уездов Херсонской губернии». Историк перечисляет десятки тюркских названий аулов (сел), находившихся в Аккерманском и малой части Бендерского уезда, отмечая, что «из поименованных здесь 61 урочища, весьма многих и следа не отыщет географ: одни исчезли под именами новых русских селений, другие вовсе опустели и даже в памяти народной не сохранились».     

Ничего не поделаешь: таков феномен времени! Как бы то ни было, ногайский период – неотъемлемая часть картины прошлого Приднестровья. Владислав Гросул в книге «Карагаш минувший и нынешний» справедливо отмечает: «тюркские племена и народности оставили свой след в нашем регионе, и без них невозможно представить историю этого края». Края, который, добавим, был и остается многонациональным.     

«Народ как река» – спецпроект газеты «Приднестровье» .  

В каком же конкретно виде дошло до нас отдалённое эхо «от железных великих полков половецких»? Ответ содержится в вопросе, поскольку цитата заимствована из «Повести о полку Игореве». В произведении древнерусской литературы, как мы помним, речь идёт о неудачном походе князя Игоря Святославича. Имя и роль воинственных степняков глубоко врезались в память сказителей, летописцев. Противостояние с этим народом отнимало значительные силы и, безусловно, принесло русичам немало горя. Борьба велась с попеременным успехом. И всё же мало-помалу происходило сближение двух, казалось бы, несовместимых полюсов, двух типов цивилизации (кочевой и оседлой). Тому пример – династические связи русских князей и половецких ханов.

Не все читают былины, но вряд ли найдётся ребёнок, не смотревший мультфильм «Алёша Попович и Тугарин Змей». Так вот, прототипом последнего послужил половецкий хан Тугоркан (1028-1096), злостный враг Руси, который тем не менее в 1094 году заключил мир со Святополком Изяславичем, взявшим в жёны дочь Тугоркана, в крещении Елену. От неё родились князья Брячислав и Изяслав. Так что и в венах русской аристократии текла половецкая кровь.

В тяжёлом 1223 году сродники выступили единым фронтом. Хан Котян обратился к своему зятю, галицкому князю Мстиславу Мстиславичу с просьбой о защите от монголов. Такова вкратце предыстория печально известной битвы на Калке, повлёкшей за собой тотальный разгром в 1237-1241 годах. И сколько бы ни рассуждали о том, существовало или нет монголо-татарское иго, Северо-Восточная Русь и южнорусские земли долго ещё лежали в руинах. Путешествовавший в этих краях спустя четыре года францисканец Плано Карпини был невероятно потрясён видом разорённого Киева, про который скажет: «Был прежде этот город весьма большим и многолюдным, а ныне сведён на нет».

Не будем же удивляться, что в новых степных реалиях след половцев не столь отчётлив. Специалист по средневековым кочевникам доктор исторических наук Светлана Плетнева пишет: «Этот народ, живший на гигантских пространствах от Дуная до Иртыша, заставлял считаться с собой и Византию, и Русь, и сопредельные восточноевропейские страны, однако монгольское нашествие прекратило его самостоятельное существование… Половцы рассеялись по Балканам, Руси, Закавказью и Венгрии, основная же их масса влилась в население Золотой Орды, внеся вклад в формирование татар, киргизов, казахов, узбеков, башкир, крымских татар, некоторых других тюркоязычных народов».

Интересно, что монголы, принёсшие в половецкую степь (Дешт-и-Кипчак) собственное социальное устройство, вынуждены были разделить кочевья на улусы, во многом учитывая существовавшее до того этнополитическое разделение. Со временем в Приднестровье выделился улус Ногая, соответствовавший западному половецкому (команскому) объединению. «Так в старых, привычных границах, – сообщает Светлана Плетнева, – прикрытые новым именем, возглавленные чужими феодалами, начали новую страницу своей истории кипчакские, половецкие и команские орды. Жизнь продолжалась».

Долговременное присутствие половцев в Приднестровье фиксируют самые разные источники. В их числе письменные и археологические свидетельства. Наряду со знаменитыми «каменными бабами», учёные выделяют явно половецкие черты в погребальном обряде: камни в насыпях, восточная ориентировка, захоронение целых туш коней. Из летописных упоминаний мы знаем, что русский князь Иван Берладник, заключив в 1159 году военный союз с половцами (естественно, с ближайшей к нему ордой), ходил на «подунайские земли» и взял там «товара много». Кроме того, на Днестре, наряду со славянскими племенами тиверцев и уличей, жили некие «толковины», как полагают – переводчики с половецкого.

Сказанное выше говорит о том, что в период половецких вторжений рубежа XI-XII веков оседлое (славянское) население не было полностью истреблено, а продолжало жить и взаимодействовать с беспокойными степными соседями. Но и после опустошительного монгольского нашествия мы знаем о присутствии половцев в регионе. Историкам известно, что, спасаясь от орд Батыя, половецкий хан Котян отступил в пределы Венгерского королевства, где породнился с Белой IV. Самих половцев пытались насильно обратить в католичество, навязать им оседлый образ жизни. Манифест короля от 1279 года требовал отказаться от «палаток и переносных жилищ… и оставаться в деревнях по обычаю христианскому». В ответ непокорные половцы взбунтовались. Как пишет Плетнева, «ушли к монголам в Приднестровье и оттуда напали на Венгрию, разорив страну до самой столицы – Пешта».

Народ как река-спецпроект газеты «Приднестровье»